Глава 2 Правила

Сон не приходил. Ника лежала в темноте, вслушиваясь в тишину, и тишина давила на уши, как вода на глубине. Она пыталась сосчитать удары сердца, но сердце сбивалось, ускорялось, замирало, и каждый раз, когда оно замирало, ей казалось, что сейчас откроется дверь. Дверь не открывалась. Сколько прошло времени? Час? Три? Она потеряла счёт, проваливаясь в забытье и выныривая обратно, каждый раз с одним и тем же ужасом: она всё ещё здесь. Всё ещё привязана. Всё ещё в чужой рубашке, которая пахнет стиральным порошком и чем-то ещё — мужским, резким, чужим. Когда лампа над головой вспыхнула, Ника зажмурилась. Свет резанул по глазам, по больной голове, по оголённым нервам. — Подъём. Она не слышала, как он вошёл. Не слышала шагов, не слышала замков. Просто его голос — низкий, сухой — прозвучал над ухом, и Ника дёрнулась, ударившись локтем о бетон. Он стоял над ней. В руках — поднос. На подносе — миска с чем-то серым, пахнущим пресной овсянкой, и стакан воды. — Я развяжу тебя, — сказал он. — Ты поешь. Если попытаешься ударить меня или сбежать — наказание будет жёстким. Ты поняла? Ника смотрела на его руки. Длинные пальцы, чистые ногти, старый шрам между большим и указательным. Руки, которые связали её. Руки, которые ударили. — Я поняла, — сказала она. Голос прозвучал хрипло, как после долгого крика. — Поняла — что? Она закрыла глаза. Сглотнула. — Поняла, хозяин. Он кивнул. Опустился на корточки, и Ника почувствовала, как его пальцы касаются её запястья — холодные, сухие, уверенные. Узел ослаб. Ткань сползла. Кровь хлынула в онемевшие пальцы тысячей иголок. Он развязал вторую руку. Потом лодыжки. Ника не двигалась, хотя её мозг кричал: беги, ударь, царапайся. Но она не двигалась, потому что видела его глаза — светлые, прозрачные, без единой эмоции. Она искала в них хоть что-то — интерес, сомнение, азарт. Ничего. И пустота в его глазах гасила её волю быстрее, чем любой приказ. — Садись, — сказал он. Она села. Тело слушалось плохо — мышцы затекли, руки дрожали, голова кружилась. Она оперлась спиной о стену, подтянула колени к груди, прикрылась — инстинктивно, хотя рубашка почти ничего не скрывала. Он поставил поднос перед ней. Металлический, холодный. Миска с овсянкой, ложка, стакан воды. — Ешь. Ника взяла ложку. Рука тряслась так сильно, что каша почти не попадала в рот. Она ела медленно, чувствуя его взгляд на себе. Он стоял в трёх шагах, скрестив руки на груди, и смотрел. Просто смотрел, как она жуёт, как дрожат её пальцы, как каша падает на рубашку. — Быстрее, — сказал он. Она попыталась. Проглотила комок, который не прожевала, подавилась, закашлялась. Он не двинулся. Не протянул воды. Ждал, пока она справится сама. — Сегодня я объясню правила, — сказал он, когда она доела. — Внимательно слушай. За каждое нарушение — наказание. Я не буду предупреждать второй раз. Он говорил ровно, без интонаций, как зачитывает инструкцию. Ника слушала, и каждое слово врезалось в память, потому что она знала: это не пустые угрозы. — Правило первое. Ты не кричишь. В этом подвале звукоизоляция, крики бесполезны. Но они раздражают меня. За крик — наказание. — Правило второе. Ты не спрашиваешь «зачем» и «почему». Ответы ты получишь, когда я решу. — Правило третье. Ты не пытаешься сбежать. Дверь закрыта на три замка. За дверью — коридор и ещё одна дверь. Даже если ты каким-то чудом выберешься наружу — вокруг лес. Ближайший посёлок в пятнадцати километрах. Ты не успеешь пройти и трёх. Он замолчал. Посмотрел на неё. — Ты запомнила? — Да, — она сглотнула. — Да, хозяин. — Правило четвёртое. Ты делаешь всё, что я говорю. Без вопросов. Без колебаний. Без задержек. Если я сказал «иди» — ты идёшь. Если я сказал «раздевайся» — ты раздеваешься. Если я сказал «молчи» — ты молчишь, даже если я делаю тебе больно. Она смотрела на него. В глазах защипало, но она не заплакала. Не сейчас. — Правило пятое, — он сделал паузу, — ты обращаешься ко мне только «хозяин». Никаких «ты», никаких «вы», никаких имён. Ты поняла? — Да, хозяин. — Хорошо. Он подошёл ближе. Опустился на корточки, оказавшись с ней на одном уровне. Ника вжалась спиной в стену, но отступать было некуда. Он протянул руку и взял её за подбородок. Грубо сжав, заставил смотреть в глаза. — Теперь самое главное, — сказал он тихо. — Твоё тело больше не принадлежит тебе. Оно моё. Я буду делать с ним что захочу. Когда захочу. Как захочу. Ты не имеешь права отказывать. Ты не имеешь права просить остановиться. Ты не имеешь права закрывать глаза. Ты поняла? Она смотрела в его прозрачные глаза и не могла вымолвить ни слова. Подбородок горел от его пальцев. Дыхание сбилось. — Я спросил, — его пальцы сжались сильнее. — Ты поняла? — Да, — выдавила она. — Да, хозяин. Он отпустил её. Выпрямился. Посмотрел сверху вниз, и в его взгляде не было ничего — ни злости, ни удовольствия, ни жалости. Пустота. — Раздевайся, — сказал он. Ника не пошевелилась. Секунду. Может, две. Мозг отказывался обрабатывать команду, тело не слушалось, в голове билась одна мысль: нет, нет, нет, только не это. Он ждал. Пять секунд. Десять. — Я сказал — раздевайся. Её пальцы потянулись к пуговицам. Они не слушались — дрожали, скользили, не могли ухватить. Она расстегнула первую. Вторую. Рубашка распахнулась, открывая грудь, живот, бёдра. Она сидела перед ним на бетонном полу, в одной распахнутой рубашке, и не могла поднять глаза. — Сними, — сказал он. Она стянула рубашку с плеч. Ткань упала на пол. Она осталась полностью обнажённой, прижав колени к груди, обхватив себя руками. — Убери руки. Она не убрала. Он шагнул к ней, наклонился, схватил её за запястья и развёл в стороны. Сильно. Так, что она опрокинулась на спину, и теперь лежала перед ним, раскинутая, открытая, беззащитная. Он смотрел. Медленно, изучающе, как смотрят на вещь, которую собираются купить. Взгляд скользил по лицу, шее, груди, животу, ниже. Она зажмурилась, не выдерживая. — Открой глаза, — сказал он. Она не открыла. — Последний раз говорю. Открой глаза. Она открыла. В них стояли слёзы, но она смотрела. Смотрела, как он рассматривает её, как его взгляд задерживается на шраме на рёбрах — старом, белом следе от аварии, в которой погибли родители. Он коснулся шрама. Пальцем, медленно, провёл по рубцу. Ника вздрогнула, но не отстранилась. Не могла. — Это что? — спросил он. — Авария, — прошептала она. — Давно. — Больно? — Нет. Уже нет. Он убрал руку. Выпрямился. Смотрел на неё сверху вниз — голую, дрожащую, распластанную на бетоне. — Одевайся — сказал он. Ника не поверила. Думала ослышалась. Он уже повернулся к двери. — Сегодня я просто смотрел — бросил через плечо — Завтра начну использовать. Он вышел. Замки щёлкнули. Ника лежала на бетонном полу, голая, с разведёнными руками, и смотрела в лампу под ржавым абажуром. Слёзы текли по вискам в волосы. Она не вытирала их. Не могла пошевелиться. «Завтра начну использовать». Она не знала, что это значит. И понимала, что спрашивать нельзя. Правило второе.