Глава 1 Перерождение в аду

Едкий запах дешевого антисептика, смешанный с металлическим привкусом крови, ударил по рецепторам, вырывая Лилию из плотной пелены тьмы и обжигающей боли. Она резко распахнула глаза, над ней – незнакомый потолок. Повинуясь инстинкту, она попыталась приподняться на локтях, но левое запястье мгновенно пронзила острая, пульсирующая боль, заставившая её со свистом втянуть воздух сквозь стиснутые зубы и бессильно откинуться на мягкие подушки. Опустив взгляд, Лилия обнаружила на своей руке толстый слой небрежно намотанных бинтов, сквозь которые уже проступали свежие багровые пятна. В мучительной боли её разум, однако, был как никогда ясен. Боль прояснила разум. Внезапно, безжалостно, как ледяной прилив, обрушилась правда: она – Лиля Романова, незаконнорожденная дочь, презираемая всеми. Вспышками пронеслись лица: милое, ангельское лицо сестры Алины, шепчущей о долге перед семьёй – браке с калекой Владимиром Вавиловым; ледяной голос отца Павла Дмитриевича, заявившего, что её жизнь ничего не стоит; взгляд мачехи Анны, полный отвращения, как на грязное насекомое. И последняя, самая чёткая картина – лезвие, рассекающее вены в ледяной воде ванны. Виски пульсировали. Лилия закрыла глаза, заставляя себя хладнокровно систематизировать хаос. И тут в голове мелькнула мысль: медицинские знания — словно врождённые, внезапно разблокированные знания из глубины души. Она быстро оценила своё состояние: кровопотеря велика, но важные артерии не задеты. Она выживет. Тяжёлая дубовая дверь распахнулась без стука, и в спальню грузно вошла Нина Петровна – старшая экономка Романовых, чьё лицо исказила гримаса нескрываемого отвращения. Женщина с грохотом опустила на прикроватную тумбочку серебряный поднос, расплескав часть мутной жидкости из фарфоровой пиалы. «Выпей это и перестань беситься! – прорычала Нина тем тоном, каким обычно отчитывают бездомных собак. – Если из-за твоих выходок завтра не подпишут контракт с семьёй Вавиловых, хозяин с нас всех шкуру спустит.» Лилия не проронила ни слова, лишь медленно повернула голову и уставилась на служанку тяжёлым, немигающим взглядом, в котором сквозила смертельная угроза. Нина внезапно осеклась, почувствовав, как по спине пополз липкий холодок, ведь эти тёмные глаза больше не принадлежали той забитой мыши, об которую каждый в доме привык вытирать ноги. «Чего уставилась? – нервно пробормотала экономка, отводя глаза и пятясь к выходу. – Скажи спасибо Алине, это она приказала тебя перевязать, иначе бы ты тут и сдохла». В коридоре послышался дробный стук каблуков, и в комнату впорхнула Алина, облачённая в безупречное белое платье, с лицом, искажённым маской идеального, почти театрального сострадания. «Сестра, ты наконец-то очнулась! – воскликнула девушка, бросаясь к кровати и хватая Лилию за здоровую правую руку. – Ты так меня напугала, я места себе не находила!» Лилия физически ощутила брезгливость, скрытую за этими холодными, ухоженными пальцами, и заметила, как Алина украдкой косится на дверь, проверяя, есть ли зрители у её спектакля. Не проронив ни звука, Лилия медленно, с пугающей методичностью начала отгибать пальцы сестры один за другим, демонстрируя абсолютное неприятие этого фальшивого контакта. Улыбка на лице Алины дрогнула, а в глазах мелькнуло неподдельное замешательство. «Не прикасайся ко мне», – хрипло произнесла Лилия, и каждое её слово прозвучало как удар хлыста. Алина мгновенно выдавила из себя крупные слёзы, отступая на шаг: «Лилечка, что с тобой? Ты… ты так сильно ударилась головой, когда падала?» «Благодаря тебе я не сдохла, зато мозги прочистились идеально», – Лилия скривила губы в ледяной усмешке, игнорируя пульсирующую боль в запястье. Она рывком села на кровати, придвинула к себе пиалу с остывшим варевом, понюхала его и брезгливо поморщилась, распознав запах дешёвых трав без малейшего намёка на питательные вещества. Алина растерянно переводила взгляд с Лилии на застывшую в дверях Нину, не понимая, как реагировать на этот внезапный бунт. «Забери эти помои и принеси нормальный куриный бульон, – Лилия вперила властный взгляд в экономку, чеканя каждый слог. – Мне понадобятся силы, чтобы завтра отправиться к Вавилову и стать вашей жертвенной овцой». Нина открыла рот, собираясь разразиться бранью, но под гнётом этого пронзительного, хищного взгляда её воля сломалась, и она, молча схватив поднос, поспешно ретировалась в коридор.